Маруся Чуприненко — украинский музыкант, основатель документальной песни в Украине и актриса. Она родилась на Херсонщине и называет себя «амбассадоркой украинских степей», отголосок которых звучит в ее песнях. В 2022 году родное село Артистки Чуприненко оказалось в российской оккупации. Вместе с родителями и домом. Ей война причиняет еще и эту боль…
Маруся приобщилась к проекту «Тотальний: Наживо» — культурной инициативе Движения сопротивления Сил специальных операций, в рамках которой деятели искусств напоминают украинцам в оккупации: их поддерживают, о них помнят.
Недавно Артистка Чуприненко выпустила клип на песню «Камінь». Его создали при поддержке батальона «Донбасс» и в поддержку Движения сопротивления ССО и украинцев, которые на оккупированных территориях продолжают оказывать сопротивление врагу. Песня о том, что переживает человек, который теряет дом из-за оккупации его россиянами и не может смириться с потерей. Но, несмотря на это, все же пытается жить.

В интервью ZN.UA Маруся Чуприненко рассказала о творчестве и новой музыкальной работе, о начале большой войны, об общении с мамой, остающейся дома на Херсонщине, а также о том, что, по ее мнению, может сделать каждый, чтобы не отдаляться друг от друга в это сложное время.
О полномасштабной войне, доме и маме, не теряющей надежду
— Маруся, после начала полномасштабной войны помнишь, что ты чувствовала, когда поняла, что как раньше уже не будет?
— Первое, на чем я себя поймала, — это ощущение очень большого сиротства. С 2014 года я жила в Киеве, сначала в общежитии в университете, потом на съемных квартирах. Я вроде бы всегда спокойно чувствовала себя в Киеве, но в ту ночь поняла, что мне некуда ехать, что российские войска сейчас у меня дома и я не могу вернуться. В то же время я не чувствовала, почему могу оставаться в Киеве на чужой квартире.
Первые полгода я провела за границей, поехала с подругой за компанию. Там скиталась по добрым людям. Последние месяцы жила в немецкой семье в Берлине. Я называла их «моя немецкая семья»: «мой немецкий папа», «моя немецкая мама» и «мой немецкий брат». Я там работала, но всегда хотела вернуться в Украину. Однако сначала ситуация была непонятной, потому что тогда под оккупацией оказалась и часть Киевщины. Непонятно было, что делать, куда возвращаться. В Киеве я работала в театре, и первое время он был закрыт.
А когда все стало немного стабильнее и спокойнее, люди, которые остались в Киеве, в Украине, показали нам, тем, кто выехал, что здесь можно жить. И мы подумали: ну хорошо, если можно, то возвращаемся. Примерно таким был мой путь.
Потом очень долго было странное ощущение. С одной стороны, вроде бы ничего и не изменилось — я жила в Киеве до полномасштабки и продолжила жить во время нее. Но с другой — оккупация показала, что у меня есть дом.
Раньше на все каникулы и в отпуска я всегда ездила в свое село. У меня не было желания поехать куда-то за границу, ведь я ехала домой, на море, к родным и там восстанавливала силы. А когда это отобрали, я как бы почувствовала — это не только место, где я восстанавливаю силы, это еще и мой дом. Это было очень странное ощущение…
Потом я почему-то значительно более настороженно начала относиться к Киеву. Я как будто почувствовала, что это не мое место. Есть такой проект «Жители Киева». И в рамках проекта состоялась презентация книги, на которой я присутствовала. Мы говорили о том, в какой момент ощутили себя жителями Киева. И все о чем-то рассказывали. Но я сказала, что в действительности не ощущаю себя жительницей этого города.
Я долго думала о том, а что вообще делает человека принадлежащим к месту, где он находится. Когда с тобой здороваются соседи? Когда узнают в кафе и уже знают, что я закажу? Но я снимала квартиры в разных районах Киева. И спустя некоторое время ты везде находишь людей, с которыми у вас появляется коннект. Но это не делает место домом. Наверное, дом — это то, куда ты готова вкладывать очень много своих сил и энергии.
— Но куда же девать эту энергию и силы, если ты сейчас не можешь дотянуться до своего дома?
— На самом деле сейчас Херсонщина и мой регион могут существовать только через меня и через таких людей, как я. Которые могут о нем говорить, которые находятся там и могут тоже делать эту землю живой. Потому что дом — это не только географическая точка и не только тип почвы.
— Твоя мама не покинула свой дом и живет на оккупированной территории. Семей, ставших заложниками таких обстоятельств, к сожалению, очень много. Что помогло прожить и осознать тот факт, что теперь между тобой и твоим родным человеком что-то больше, сложнее и опаснее, чем просто расстояние?
— Я не знаю, что помогло мне осознать этот факт. Когда только началась оккупация Херсонщины, то у меня дома остались и мама, и отец. Отец умер в оккупации.
Иногда есть ощущение, что мы просто долго не видимся из-за того, что я в Киеве, и я в какой-то момент должна приехать домой. Но потом мы начинаем говорить… У нас в селе базар обычно заканчивается в двенадцать часов. И мы с мамой разговариваем, например, в десять утра, и она говорит, что базар уже закончился. Я у нее спрашиваю: «Как? Утро же?». А она отвечает: «У нас уже двенадцать». И это очень странно, когда в какой-то момент к тебе домой кто-то пришел и сказал, что время теперь другое.
— Как говорить с родными в оккупации? Ведь любовь и опасность в такой ситуации всегда рядом.
— Мы говорим больше о том, что делает нас семьей. И защитный механизм мамы в том, что она рассказывает: я закатала вишенок, чтобы, когда вы приедете, мы делали вот это, или насобирала и заморозила грибов, чтобы вам жарить. Таким образом у нее эта надежда живет, и она чувствует себя частью Украины. Она не чувствует, что это навсегда и что мы никогда не увидимся. Она хочет жить в Украине, хочет жить у себя дома на украинской земле.
— Часто связь держится на мелочах: кодовых словах, общих воспоминаниях, другом. Есть ли у тебя свой «словарь близости»?
— Да, но именно кодовые слова касаются более опасных тем. Они не о сердечной близости, потому что о ней мы можем говорить более прямо. А когда кто-то из моих друзей или близких, которых она знает, идет в армию, то у нас есть свои кодовые слова, которыми я ей сообщаю об этом и которыми она потом спрашивает, как у них дела. И так мы об этом говорим.
О честности, Херсонском диалекте и дуле российского танка под окном
— Ты называешь свои песни документальными и фактически рассказываешь в них реальные истории, в частности, и о своем детстве. Как эта документальная составляющая изменилась с приходом большой войны? Или, возможно, ты переосмыслила уже написанные строки?
— Я думаю, она просто расширяется, но, возможно, не столько за счет внешних обстоятельств, сколько за счет полученного мною жизненного опыта, а также писательского опыта.
Чем больше я пишу песен, тем более искусными словесно они могут быть. Но также усиливается некоторое напряжение. Ведь если ты написала когда-то хорошую песню, то песня, которую ты написала через три года, всегда будет сравниваться с той хорошей песней. Достаточно ли хороша эта новая, достаточно ли точный текст или он уже какой-то более абстрактный и пафосный.
У меня, например, есть одна свежая песня, и у меня из-за нее конфликт. Потому что я ее ощущаю как слишком пафосную. Хотя на самом деле она тоже очень точная и документальная, но завернута в слова, которые воспринимаются более абстрактно.
— В одном из своих интервью ты рассказывала, что хотела стать Пугачевой. Сегодня это звучит как ирония, но когда-то это была реальность многих. Как происходил твой личный разрыв с этим культурным полем? И как ты в результате пришла к документальной песне?
— К документальной песне я пришла просто. Сначала я писала абстрактные песни, а потом в какой-то момент заметила, что в них появляется все больше имен, географических названий.
А вот с российской культурой я действительно была очень тесно связана. И даже часть песен, которые я писала до полномасштабки, были на русском языке. Я их очень любила, как и мои друзья.
А когда началось полномасштабное вторжение, сначала я не могла понять, что с ними делать. Вроде бы эти песни писала какая-то часть меня. Они были и о Херсонщине. Но в какой-то момент я поняла, что это не такая уж и большая жертва. Ведь этой войне я уже пожертвовала более важные вещи. Например, невозможность вернуться домой. И это больше, чем мои русскоязычные песни. Так что с ними можно попрощаться и писать на украинском. То есть это был непродолжительный процесс, но все же процесс.
— Твои песни часто звучат как разговор с теми и о тех, кто далеко. Как рассказать истории и боль людей, которые в оккупации, и тех, кто был вынужден покинуть свой дом, чтобы их действительно услышали и те, кто, к счастью, никогда не знал, как это, когда враг заходит в твой город или село?
— Мне кажется, что самый простой путь — это честно писать о своем опыте, о том, что ты знаешь и с чем сталкиваешься. Тогда, во-первых, ты несешь ответственность за то, что пишешь. И, во-вторых, мне кажется, что тогда это легче воспринимается людьми, не имевшими такого опыта.
Ко мне как-то после концерта подошел мужчина и сказал: «Спасибо, что вы об этом поете, что я могу понять, что это, не переживая этого». Я до сих пор помню этот случай, хотя это было несколько лет назад. То есть это работает.
Но иногда мне как будто недостаточно просто написать о чем-то в песне. В песне «Камінь», которая недавно вышла, есть такой кусочек: «Раньше я мічтала про путішествія, клеїла картінки собі на стєнку, а тепер в цю саму стєнку вперлося дуло танка». И мне всегда хочется объяснить, что это не образ, это реальность. Потому что как-то в Пасхальные праздники мы говорили с мамой по телефону, и она мне сказала: «Вот ставлю пасочки в духовку, а у нас танк припарковался под окнами». И это как раз была стена в моей комнате.
— Ты в песнях используешь суржик, диалект родной Херсонщины. Что это для тебя?
— Это тоже процесс был. Сначала я писала более шутливые песни. Это как раз были первые прикосновенья к документальной песне, потому что я брала какие-то иронические истории из своей жизни, из жизни своей семьи, как, например, в песне «Морячка». Я писала об этом на языке, на котором говорит моя семья. Это было еще задолго до полномасштабки.
Потом появились первые серьезные песни на домашнем говоре. Они действительно наполнены печалью по дому и по тому, что я не могу поговорить на этом диалекте. Точнее, поговорить-то я могу, но никто мне на нем не ответит.
То есть это не осмысленный художественный прием, когда я подбираю, какое слово здесь подошло бы. Я использую эти слова, когда мне хочется еще более честно о чем-то рассказать, не так литературно, не так абстрактно, а более четко, документально. Таким образом я становлюсь ближе и как будто лучше чувствую, откуда я. Мне приятно использовать суржик. Он прячется у меня внутри, когда вокруг некомфортная атмосфера или рядом человек, которого я мало знаю. Но чем больше я знаю, тем больше могу позволить себе каких-то словечек.
Но на самом деле в быту мне хотелось бы больше использовать степной говор. Не так давно я поняла, что ругаю себя за то, что начала говорить «сиджу» и «ходжу», а не «сидю» и «ходю». Потому что это прекрасно, мне хочется говорить только «ходю» и «сидю».
Я хотела бы слушать разные говоры. Мне хотелось бы, чтобы о человеке можно было сказать, откуда он, просто послушав его речь.
Про «Камінь» и место в сердце для чужой боли
— Недавно вышел твой клип на песню «Камінь». Почему именно такое название?
— Это бремя. Сердце меняется местом с камнем. И это о том, что когда твое сердце умеет любить, то оно автоматически умеет очень сильно страдать и чувствовать боль. Потому что если ты что-то любишь, то ты не можешь не тосковать по этому. Также ты не можешь делать вид, что жизнь продолжает быть такой, как раньше. Поэтому это о том, как отягощается твоя любовь к дому, когда ты не можешь туда вернуться.
— Новое видео — это посвящение украинцам, которые отказываются верить российской пропаганде и продолжают оказывать сопротивление врагу. Где, по твоему мнению, пролегает грань между просто выживанием и сохранением идентичности?
— Это проявляется во многом, например, какой контент люди смотрят, как они собираются и о чем говорят. Потому что это всегда тоже выбор. Но очень жаль, когда мама рассказывает, что люди, с которыми она общалась и которые очень долго были ее приятелями, говорят какие-то вещи, которых ты не ожидаешь от них. Но всегда есть люди вокруг, которые с тобой на одной стороне. Важно держаться их.
Моя мама ходит в церковь, которую люди себе обустроили в комнате дома. Там есть иконы, и люди собираются, читают Библию, к ним приезжает из соседнего села священник. Сейчас, например, он заболел и не может приехать, так они на Пасху сами святили паски. Своими словами, так, как они могли. И это, мне кажется, очень многое говорит о сопротивлении людей, именно об отказе верить, что теперь будет так и надо ходить в церковь, в которую ты не хочешь ходить.
— А как сегодня можно держать вместе тех, кто остался в оккупации, и тех, кто выехал, чтобы мы все в результате не скатились в пропасть отчужденности друг от друга? Помогает ли этому культурное сопротивление?
— Мы должны пытаться. Но это очень сложно. Чем сложнее жизнь каждого человека, тем меньше у него остается места для чужой боли и опыта. Но не нужно становиться черствыми к чужому опыту и переживаниям. Потому что каждый из нас живет и борется с очень разной войной.
У моей подруги муж служит. Он был добровольцем во времена АТО, а потом вернулся в армию 24 февраля. Подруга за это время уже родила ему ребенка, но она постоянно живет без мужа. Они просто видятся время от времени.
Как-то она мне рассказала, что очень боится что-то выставить в сети, например, как едет к родителям, и тригернуть этим людей, которые не могут поехать к родителям. И мы говорили о том, что если мы будем сейчас думать, кого не тригернуть, то мы все будем тригериться. Потому что теперь получается, я не могу выставить с любимым человеком ничего, потому что я тригерну тех, кто живет сейчас отдельно и чьи любимые люди воюют.
Но не черствейте и понимайте, что этот опыт может быть очень разным. Возможно, это поможет сохранить нам единство.
Люди на временно оккупированных территориях переживают страшное. И нужно иметь немного места в сердце для того, чтобы обратить на это внимание.
— Если говорить о деоккупации, то, по большому счету, освобождать нужно не только территории, но и умы многих людей. Поскольку, как бы там ни было, продолжительное влияние вражеской пропаганды и нарративов все же будет иметь последствия. Так какую роль, по твоему мнению, в деоккупации умов играет искусство?
— Если честно, я не по теории и философии. Наверное, большую роль играет, просто как это измерить. Я не чувствую себя компетентной, чтобы рассуждать об этом. Мое дело — создавать эту культуру. А философствовать о ней и ее влиянии есть кому. Просто не хочется становиться на это место, потому что у меня есть свое. Я могу делать то, что я делаю. Мне кажется, что это немало. Я очень благодарна Силам обороны, что могу сейчас это делать, что могу жить в Украине и писать на украинском языке. Это офигенно. И это очень много. Мы не можем воспринимать это как должное. Мол, родились в Украине, живем в Украине и не задумываемся об этом.
— Если представить, что ты можешь отправить письмо в бутылке, которую обязательно выловят на берегу оккупированной Херсонщины или в Крыму, что ты написала бы в нем?
— Ту же мысль, которую выразила, когда Движение сопротивления снимало лайв. Когда нам плохо, мы ощущаем себя в полной изоляции, очень одинокими. И очень важно понять, что рядом с нами, на одной с нами стороне за нас борются прекрасные люди.
Артистка Чуприненко: «Дом — это не точка на карте, а люди, которые делают эту землю живой» 2026 IUSTITIA.BG – Investigations 2009-2026 2026-04-22 15:16:00 Останні новини, світові новини, новини країни, найважливіші новини, останні новини, найважливіше, останнє дня, Правосуддя, Петро Нізамов, Пір’я, Петро Нізамов- Пір’я, Правосуддя bg, iustitia.bg, iustitia, iusticia, usticia, розслідування, Бургас, Болгарія, новини, термінові новини, новини дня, новини сьогодні, новини сьогодні, новини Болгарії, Новини з Болгарії, бліц-новини, головні новини, найважливіше, найбільш коментовані, останні новини, Бойко Борисов, новини, погода, коронавірус, новини, новини, погода, facebook, youtube, facebook, instagram, сьогоднішні новини, новини останньої хвилини, новини сьогодні, сьогоднішні новини, новини, новини bg, провідні новини, гарячі новини, новини bg, новинний сайт, всі новини, новини bg, новини останньої години, останні, останні новини bg, новини сьогодні, новини сьогодні, новини останньої години, останні новини, сьогодні, новини bg, новини, новини 24 години, vesti bg novini, світові новини, bird bg, bivol бг, бівол, труд бг новини, останні новини сьогодні, новини бг новини, привіт, Болгарія, герб політичної партії, Делян Пеєвський, скандальний, Болгарське національне телебачення, Вільна Європа, телебачення, скандал, ексклюзив, прямий ефір, прямий ефір зараз, тв, тв онлайн, телепрограма, бг, прямий ефір зараз, теленовини, онлайн, прямий ефір онлайн, суд, суд Бургаса, окружний суд Бургаса, суд Бургаса, окружний суд Бургаса, окружний суд Бургаса, окружний суд Бургаса, апеляційний суд Бургаса, прокурор Бургаса, прокуратура Бургаса, окружна прокуратура Бургаса, головний прокурор, Іван Гешев, прокурор Гешев, Цацаров, мвр Бургас, одмвр Бургас, одп Бургас, поліція Бургас, районна поліція Бургас, прокурор Цацаров, справи сгс, суд Варна, голова Верховного суду, судові рішення у цивільних справах, рішення у справах, суд Пловдіва, судове рішення, рішення у справах, Варна суд, кримінальні, справи, районні, рішення районного суду, робота в суді, голова Верховного суду, судді Верховного суду, Софійський суд, заступники суддів, Пловдів, Пловдівський суд, судді Пловдів, Верховний суд, Інспекторат Верховного суду, Вища судова рада, Верховний суд, Вища судова рада, адвокат, адвокат у кримінальних справах, адвокат у цивільних справах, адвокат у шлюбних справах, адвокат у адміністративних справах, кримінальне право, кримінальний процес, цивільне право, цивільний процес, адміністративне право, конституційне право,











